Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: оркестровая яма (список заголовков)
03:32 

Just Jazz It.
И вот меня серьёзным образом охватил ужас.
Если раньше я ещё находила плюс в том, что меня тошнит после еды, то теперь, когда я уже и рада съесть, что-то более существенное, чем салат или 3 бутерброда за день, но если вдруг и случается, то Соня лежит животом кверху, закидываясь Мезимом и углём, или, простите за столь низменные темы, бежит, о, если бы пудрить носик.
В первый раз по собственному желанию пойду к врачу.
Аплодисменты для дебила года.:facepalm:

@темы: Оркестровая яма, очк-очк

01:54 

21 vs 26

Just Jazz It.
Двадцать первый стишок про Дзе, цокнет литературовед.
Он опять что-то учудил, этот парень, да?
Расстегнул пальто, бросил сумку, сказал: "Привет,
Я опять тот самый, кого ты будешь любить всегда"?..

Что изменится, бэйб? Мне исполнилось двадцать два,
Ты оброс и постригся несколько раз подряд,
Все шевелишь, как угли, во мне чернеющие слова,
И они горят.

Что изменится, бэйб? За тобой происходит тьма;
Ты граница света, последний его предел.
Главное, чтоб был микрофон отстроен, спина пряма,
Чтобы я читала, а ты на меня глядел.
Что изменится, бэйб? Ты красивый, как жизнь сама -
У меня никогда не будет важнее дел.

Мне исполнится тридцать два или сорок два,
Есть уверенность, что виновником торжества
Ты пребудешь впредь;
Это замкнутый цикл: тебе во мне шевелить слова,
Им гореть, а тебе на огонь смотреть.
Подло было бы бросить все или умереть,
Пока я, например, жива.

Вера Полозкова


Мы вот завтра с ним идём на концерт РСП, я прокрастинирую экзамен - пишу этот пост, мне немного страшно, даже несмотря на то, что шутки его всегда могла отбивать, всегда язвила напропалую, всегда была сама собой, не зажатой, вот как с этого лета. Оттого-то, наверное, и страшно. Оттого-то я так никого и не любила, если на чистоту, кроме него.

@музыка: Pete Doherty A little death around the eyes

@темы: Оркестровая яма, Сеня, чужое вкусное

18:52 

lock Доступ к записи ограничен

Just Jazz It.
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
02:03 

Кто сомневался, что Барса выиграет?

Just Jazz It.
Лёшу как-то спросили, какие у него планы на старость. Он ответил: "Застрелиться".
Вагабов говорит, что так считают адекватные люди.
Земфира в моих наушниках утверждает, что это грустное садо никогда не закончится.
Фэмма сказала нужно сегодня вслух произнести то, что хочешь чтобы сбылось. Мама научилась пользоваться телефоном и успела устроить себе с его помощью фотосет. У нас с Верой сегодня был новый год. Ди спит рядом.
У нас с тобой жуткая энцефалограмма.

@темы: Оркестровая яма, Пиф-паф, Привет, Артьиом, Привет, АртьиомПиф-паф

02:39 

Just Jazz It.
Я не знаю, как в девять лет я справилась со смертью папы, в двенадцать с раком мамы, при этом успевая учиться на отлично, выигрывать олимпиады, читать книги, которые мои сверстники начинают читать только сейчас, успевать убиваться по очередному засранцу, принимать, заботиться о маме, которой чуть ли не постельный был прописан и при этом всем быть счастливой. Что за неимоверная внутренняя сила была в той девочке, которая сейчас не может справиться с мелкими ушибами и каждый пустяк доводит меня до истерики?

@темы: Оркестровая яма

01:40 

Just Jazz It.
- Мась, приходи ко мне!
- Не могу, уже мосты развели.
- Ты живешь в соседнем доме!
- Такая хорошая питерская отмазка и не работает :(

@музыка: Jay-Jay Johanson Make her mine

@темы: Оркестровая яма, тысяча чертей

15:28 

Just Jazz It.
Вчера мы сочиняли дурацике стишки:

У неё поднимается температура
У него поднимается член
Я могла написать не так грубо
Но зачем? Я

Её по утрам тошнит
Я покупаю ей в аптеке успокоительное, презервативы и гематоген. А.

А ведь правда, покупает, с курагой. У меня аж зубы сводит от этого мальчика, у которого в горле реп, а во взгляде стёб.

Мне ещё с детства противопоказаны блондины с какими-либо глазами. Но ты глотаешь всё это строго по часам, как противозачаточные таблетки.

В уни опять кто-то умер. Благо, я не додумалась посмотреть кто. Шла мимо тумбочки с савковой красной скатертью и думала: "пожалуйста, пусть только не Курочкина".

Я дура, я бесспорно дура. Но иже еси на небеси, пусть он этого никогда не поймёт.

@музыка: PJ Harvey

@темы: Оркестровая яма

03:10 

Just Jazz It.
Я стала хуже слышать.
Реальность суживается до 1.5 км/20 мин.
Синяк на запястье, прокушенная губа, съеденные изнутри щёки.
11.08 - 27.08 - дом по графику.
С т а т и с т и к а.

Мой/твой аналитик просто блядь.

@музыка: Muse Sing for absolution Sleepy town manufacture Tokyo doesn't love us anymore

@темы: Оркестровая яма

14:03 

Милый друг, здесь всё хуёво.

Just Jazz It.
Помнишь? Помнишь? Помнишь?
Всё сливается в одну сплошную, даже не двойную, одиночную как камера, на нас наводят объектив и: помнишьпомнишьпомнишьпомнишьпомнишь?
Когда с тебя падает новое бельё, купленное всего-то неделю-полторы назад, и падает не от его рук, а просто тупо падает, сваливается, даже когда ты не двигаешься и пытаешься выпучить живот, это всё же не круто. Потому что оно новое, понимаешь?
Но ещё целая дорога впереди, ещё пара размеров, парочка обмороков, железный занавес голоса лучшего друга: "Соня, сходи к врачу", пара истерик, когда Гавр, укусив тебя за задницу, а ты ревёшь, ревёшь, ревёшь и ненавидишь себя: со слабыми руками, которые ничего не умеют, с уродливым телом, бледной кожей и синяками, синяками, синяками.
Не клянитесь же ни землёй, ни небом, ни Иерусалимом.
Не клянитесь, когда внутри у вас Салем.
Не клянитесь.
А потом да. Про берёзы и поля, теорему Ферма, околоплодные воды, осиное гнездо, ты помнишь номер этого лака, Соня мне нужно собирать вещи, белые яблоки в метро, а ты можешь сломать стакан, а я могу, хоть руки и слабые, могу не могу, не узнала, не вспомнила, не привет, рыбы, рыбы, рыбы, столько зелёного, это не правда - видишь, у меня глаза болят, я весь напополам из розового ipod, пиф-паф, только у одного поросёнка был крепкий дом, крепкий ум, крепкий ром.
Я бы поставила этой планете ноль.
Люблю, не люблю, какая жалость.
Это замечательный мир, так и запиши себе, недоумок.
Поломаю пальцы, проверяя что-то пропущенное.
No proof, no roof.
Завтрак на Плутоне, один и тот же трэк.

@темы: Оркестровая яма

03:31 

Капризная Мисс

Just Jazz It.


Просто быть.

@музыка: Артём Софа Беги

@темы: Оркестровая яма

21:46 

Reply на Replay.

Just Jazz It.
И он пишет: «Потому, что я не смог. Потому что ты не смогла».

И я читаю опрометчиво: «Потому что ты не смола».

Ты прав, моё счастье. Я не смола. Я мошка в этой вязкой смоле, что потом застынет в янтарь. И
меня будут носить в брошках, в кольцах, браслетах – на морщинистых руках,
неповоротливых шеях, чудаковатых пиджаках. Сложат в шкатулки, такие же нелепые,
немодные, несовременные; и глядит в зеркало трюмо пожилая актриса, или её
сестра – преподаватель в институте: в свои 62 она всё ещё хрупка, стройна,
по-детски смешлива и так же красива, как и во времена черно-белых телевизоров, но уже пожёвана. Она передарит это колечко-брошку-браслет своей внучке, такой же растеряше, как и я сама. И этот
кусок янтаря будет вместо мешочков с песком, чтобы соблюдались законы гравитации, чтобы она, пусть и легка, касалась асфальта хоть иногда, когда не в его руке её рука.

Но ты прав.
Я действительно не смогла.


@темы: Оркестровая яма

02:07 

Всем моим

Just Jazz It.
Бывают люди, которые становятся тоталитарным режимом.
Бывают дни, что выжигают поля.
Бывают слова, сказанные просто, невзначай, даже не тебе, а куда-то в сторону, просто
для того, чтобы быть сказанными, - но ты их помнишь и не спишь.

Вы приходите и наполняете меня.
Я наполняю вас.
Мы наполняем друг друга до самых глаз.
Нет, до середины глаз,поэтому мы плохо видим.
И просыпаем остановки.
И не пишем курсовые.

И куда-то опаздываем.
И все время боимся, что кто-то из нас прозреет.



Знаешь, я сегодня его поняла.
Я поняла, почему он так истово ждет.

Потому что если тебя отнимут - его вырвет.
Как будто ударить мужчину в пах, или без наркоза вырывать зубы.
Так и со мной будет.
Если у меня отнимут вас.

Каждый день с вами - это мне поцелуй Бога в виски, в глаза.

Рядом с вами я избываю в себе внутреннего урода.

@музыка: Ассаи Остаться

@темы: Оркестровая яма

04:51 

Внутри я танцую.

Just Jazz It.
Уже не осталось слов, которые не пошлые. Осталась только музыка.

@музыка: Just Jack Mourning Mourning

@темы: Оркестровая яма

21:45 

Just Jazz It.
И вот ты ложишься с этим мальчиком в постель. Хоть ты и зарекалась спотыкаться о пороги, в
которых пробивается зелень, вялый укроп.

Эта постель огромна, если вы подаете на развод, но еще не
все картонные коробки наполнены.

В этой постели тесно и электризует и
запекает как в духовке, и вертит тарелочку и плавит как сыр в микроволновке, если вам семнадцать и ваши
ночи слишком юны, чтобы оставаться безгрешными.

Он раздевается до татуировок, на тебе – резинка в волосах и
две невидимки.

Шасси убрано. Стюардесса желает приятного полета, развозит
по салону напитки ( только в бизнес-класс, им нужен допинг; а в эконом-класс –
нет, там всем семнадцать). В другом конце борта ее ждет стюард или второй пилот
включил автопилот.

Простынь пахнет кем-то из понедельника, но на часах
полвторого. Вторник.

Твои лопатки почти целуются. Вязкая вязка. Вы в связке. Вы
повязаны. Ты вяжешь крючком кружево липче паутины, легче лески. Он не
рыбак-филантроп. Он браконьер. Крюки не комильфо, у него в лодке динамит.

Оглянись, подруга: в корзине рядом со стиральной машиной
простыни, что пахнут кем-то из воскресенья и остальными с прошлой недели.

Он пользуется «Ласка: магия черного». То, что ты и он –
первый блин всегда комом на пути к «мы» - это не черная магия. Это не в картах
Таро, что пока еще рубашкой вверх. Это потому, что утром он скажет, что его
рубашка смотрится на тебе лучше, чем твое платье. Других он не провожал даже до
двери.

За его дверью дни недели сменяются день за днем и продаются
в универмагах набором девичьего белья «неделька».

Никакой магии.

И вот ты за порогом. Коридор за дверью. Вторник. Полвторого.
Тебе семнадцать уже семнадцать лет подряд. И ты ложишься с этим мальчиком в
постель.

@музыка: Татьяна Баграмян 4444

@темы: Оркестровая яма

04:10 

обо мне.

Just Jazz It.
Рассчитай меня, Миша. Ночь, как чулок с бедра,
Оседает с высоток, чтобы свернуться гущей
В чашке кофе у девушки, раз в три минуты лгущей
Бармену за стойкой, что ей пора,
И, как правило, остающейся до утра.

Её еле хватило на всю чудовищную длину
Этой четверти; жаль, уже не исправить троек.
Каждый день кто-то прилепляет к ее окну
Мир, похожий на старый выцветший полароид
С места взрыва – и тот, кто клялся ей, что прикроет,
Оставляет и оставляет ее одну.

Миша, рассчитай ее. Иногда она столько пьёт,
Что перестает ощущать отчаянье или голод,
Слышит скрежет, с которым ты измельчаешь лёд,
Звук, с которым срывается в небо голубь,
Гул, с которым садится во Внукове самолёт.
Вещи, для которых все еще нет глаголов.

Мама просит меня возвращаться домой до двух.
Я возвращаюсь после седьмого виски.
В моем внутреннем поезде воздух горяч и сух,
Если есть пункт прибытия – путь до него неблизкий,
И Иосиф Бродский сидит у меня в купе, переводит дух
С яростного русского на английский.

Там, за баром, укрывшись, спрятав в ладони нос,
Мальчик спит, в драных джинсах, худ, как военнопленный.
В этом городе устаешь и от летних гроз, -
Был бы Бог милосерд – заливал бы монтажной пеной.
Рассчитай меня, Миша. Меня и мой постепенный,
Обстоятельный,
предрассветный
хмельной
невроз.

(с.)Вера Полозкова



Вдох-выдох и у обоих сердца вывих.*



@музыка: Вера Полозкова Детство - это неизлечимо Его хочется так, что подташнивает

@темы: чужое вкусное, Оркестровая яма

14:37 

Just Jazz It.
Я буду смотреть на Тебя спящегo.

Я сидела на берегу Моря Дождей. Платье замело серой пылью. Было трудно дышать, как в самом сердце песчаной бури, где-то в лабиринтах пустыни. Ветер бил по крыльям, срывая и кружа перышки. Они летали в черном небе вселенной вперемешку с космическим мусором и кусочками астероидов. Мимо пролетали кометы, касаясь своими хвостами моих щек, а в ладони падали…
Я видела Землю. Всю такую же. Как Раньше. Сине-зеленую. Школьные глобусы не врали. Я видела огни больших городов с наркоманами в подворотнях, их светящиеся зажигалки и ложку с героином; взрывы самолетов и тусклый свет серых глаз стюардессы, читавшей молитвы; фары такси; лампочки в 40 киловатт и девочку, пишущую в дневник свою боль; фонари, облепленные мошкарой; светлячков среди колосьев пшеницы и васильков. Столько света бежит по проводам. Столько тепла. И все уходит вникуда. Электричество почему-то не умеет превращать ледяные глыбы сердец в океаны. Так же, как и в микросхемах роботов никогда не почет теплая кровь. Люди научились управлять всем, менять все, создавать на пепле все, Кроме Себя.
А в ладонь падали слезы, разъедая корку лунной пыли, проникая в вены и перемешиваясь с кровью, теперь совсем соленой.
Кругом – одни кратеры. Где-то на самом дне каждого из миллиона безымянных похоронены или просто спрятаны от самой себя воспоминания.
О том, как я видела Землю. И тебя на ней.
Твои растрепанные запутавшиеся волосы. Утро на твоей постели спросонья. Ночь в строчках твоих книг. Ты – на скамейке, ты роешься в портфеле, ты – спящий, ты – опоздавший, ты – злой, ты - милый, ты – проглоченный тупой стрелялкой-бродилкой, ты - набирающий буква за буквой «Спокойной ночи», ты - пьяный, ты – рядом с кем-то. Я видела Тебя отсюда, с Луны, свесив ноги с накренившегося месяца. Я слышала Твои вдохи и выдохи. Я читала твои мысли. Мне снились твои сны. Я плакала твои слезы. Я билась твоим пульсом. На расстоянии тысяч звездных часов я молилась о Тебе. Здесь. Надо мной проносились метеориты, целыми стаями, направляясь к бездушной планете, но Бог спасал ваш мир. Здесь. На холодной Луне, посреди сумеречного одиночества я любила тебя.
Я могла бы родиться 26 июля. Могло бы пройти 17, 38, 56 лет и три столетия. Могла бы тебя не встретить. Могла бы врезаться в тебя на перекрестке. Могла бы быть твоей сестрой. Могла бы быть кошкой, растянувшейся на твоем подоконнике. Могла бы проснуться в твоей постели.
Но я нечаянно увидела Землю. Я увидела Осень. Я увидела Боль и Счастье, крепко прижавшихся друг к другу в танце. Они не отрываясь смотрели один на другого и внутрь людей. Я увидела мать, кричавшую от родовых схваток, раздиравшую свое чрево, чтобы крик новой жизни разбудил петухов в туманной утренней дымке; и мать, кричавшую над свежевырытой могилой, свежезасыпанной могилой Сына Земли. Я видела закат в поле и крестьян с босыми ногами у плуга. Я видела венки в Тихом океане. И Небо в разноцветных шариках, и детей, отпускавших голубей на волю.
И Тебя в аллее, заметенной пожухлыми октябрьскими листами клена, с терпким запахом Осени. Ты улыбался, под твоими ногами шуршали листья, и в твоих ладонях моя линия жизни нечаянно коснулась твоей.
Я боялась, что Смерть – Страшная и Долгая. Я упала быстро; кровь, теплая, почти бурая, человеческая залила асфальт как краска свежий холст. И когда я падала, мой ангел взял меня за руку и разверз пространство Вселенной и впустил в твою жизнь мою. Сотые секунды. Для Земли. И целые жизни для меня. И я коснулась твоих губ, и не отпускала твою руку, и просыпалась с тобой..и молилась. О Тебе.
И было полнолуние. И было затмение. И был звездопад. И не больше страхов. И пели песнь ангелы у ног Господа. И принял Господь молитву мою.
И я видела Землю. И я видела Тебя. Нечаянно.
Каждую ночь на постели твоей, сотканный из света, ангел возносит молитву, и уст касается улыбка. Еще можно узнать в нем меня.
И месяц плакал о дочери своей. И я умерла.
26 декабря 2006
(all rights reserved)
Сене.


...Веде краток: СПАСИБО.(с.)

@музыка: Ассаи Лифт

@темы: Оркестровая яма, Сеня

06:00 

Just Jazz It.
Перемотанный изолентой, старый телефон стоял у стенки на обшарпанном полу. Всё чаще я думаю о том, что кто-то целенаправленно скрёб пол наждачкой. Просто для того, чтобы в этой квартире всё было одинаково старым, неприглядным, нелепым и некрасивым; чтобы все вещи подходили друг другу, чтобы не было чёткого резонанса. Именно оттого я все не решаюсь повесить любимые фотографии гениальных людей на голые стены, не решаюсь купить тот красивый чёрный матрас в яростных белых бегемотов и завести постоянного любовника. Куда его заводить? Сюда? В квартиру, в которой хочется смотреть фильмы ужасов: нет, не те, что полны отсечённых конечностей, тупых эмо-девок, ползающих по полу, или религиозной мистики. А документальные фильмы про концлагеря; про уродов, которые следят за соседями; про имбицилов; про аборты на поздних стадиях; про детдома.
Я думала над тем, чтобы поставить телефон в красный бабушкин чемодан. И когда он придёт и попросит позвонить, я скажу, что телефон в чемодане («Чтобы приглушить звонок»). И надеяться, что он никогда не смотрел «Breakfast at Tiffani’s».
Но я не решаюсь. Мне не хватает смелости.
Чего мне только стоило купить большой пятнадцатилитровый аквариум для моей рыбы! Трёхлитровая банка уютно вписывалась в нашу квартиру, как будто всегда была её неотъемлемой частью, одной из её несущих стен. А ведь эту банку я привезла из маминой кладовки, за 150 километров отсюда, в ней когда-то жил яблочный или алычовый компот, я точно уже не помню, это было ещё в детстве, когда у нас жили компоты: немного, по пять-шесть банок за зиму. Но вот что удивительно: у нас никогда не квартировали вишнёвые компоты, мои любимцы, только яблочные и алычовые. Но потом, когда у алычи под нашим окном случилась менопауза, и она больше не могла беременеть и рожать, в кладовку заселяли только яблочный компот и невкусное клубничное варенье. Клубника всегда разваливалась, шмотками плавала в жидковатом сиропе, от которого драло горло. Но иногда все же встречались мелкие упругие клубничины, твёрдые, слегка хрустящие.
Когда-то в детстве клубничному варенью доставалось больше всех. Оттого, что именно его у нас было целая армия из 8 полок, оно нещадно истреблялось: я переливала его в тарелки, чашки, и даже пакеты, но чаще всего в унитаз – мне нужны были банки. Потому что банки – в пол-литра, литр и три принимали в «Приёме Стеклотары» за большие деньги, чем бутылки из-под молока.
И вот уже не несла я банку трёхлитровую тучной женщине в синем фартуке, а везла в электричке в большой город в захудалую квартиру, чтобы поселить в ней моё первое осознанное животное – золотую рыбку. Все пророчили ей недолгую и мучительную жизнь в этой самой банке с такой нерадивой хозяйкой. Но в отличие от некоторых, я читала в детстве «Маленького принца».
Спустя два года мы с рыбой решились переехать. К собственному удивлению, я обнаружила, что с энтузиазмом восприняла этот переезд лишь я сама. Вечером, придя с работы, я нашла свою скотинушку на дне аквариума, бочком на песке. Она не отзывалась. Я стояла на коленях, прижав нос и рот к стеклу, запустив палец в воду, и рыдала, рыдала, рыдала. Из моего рта в сторону рыбы плыли друг за другом, нестройной вереницей, междометия и, собственно, растиражированное имя моей красавицы –«эй, эй, эй, ну ты чего, эй, эй, я так не играю, эй…». Мою рыбу зовут «эй», это не имя – это обращение. Я не придумала, как назвать свою рыбу. За столько лет. Дело в том, что все те многочисленные имена, которые я придумывала ей, пока она жила в моём животе, оказались неподходящими к ней той, какой она родилась, они все не сочетались с её внешностью. И я решила, что поскольку она у меня не крещёная, это ничего страшного, что она без имени. Зато у неё есть я и моя материнская любовь.
И вот когда я уже готова была смириться, я почувствовала, как мне обратно в рот пихают мои междометия. Толкают их, мол, шевелитесь. С той стороны аквариума моя «эй» прижалась к запотевшему овалу от моего рта, шевелила плавниками на границе входа в пещеру ротовой полости.
Эта мелкая сука решила выразить своё недовольство новым жильём, имитировав смерть. «Тупая сука, - подумала я,- ты будешь гореть в аду». Я, же, не жалуюсь на то, что мне приходиться жить в квартире с затёртым полом, протекающими трубами и прогнившим кислородом. И купив на последние деньги этот буржуйский аквариум,( не б/у, не у друзей, там не жили другие рыбы, не срали и не писали в него, а новый, твою ж мать, новый с гениально-чистым прозрачным стеклом, а не покрытым патиной лет, цвета мха), я прихожу домой, чтобы оказаться на стачке, забастовке, моно-флэшмобе.
Не разговаривали неделю. Эй всё виляла мне хвостиком, прижималась к стеклу, всплывала брюшком, вяло ела, но я не сдавалась. Я хотела, чтобы эта сука уяснила раз и навсегда, что так нельзя, что мы в ответе за тех, кого приручили, что нельзя строить серьёзные отношения на шантаже и истериках, что, в конце концов, я не железный дровосек без сердца, что я дико устала от того, что мне постоянно тычут указательным пальцем в мои промахи, самые мелкие.
И вот как после этого решиться? Как набраться смелости? Как завести что-нибудь постоянное? Да, так, чтобы оно не обрыдло, не психануло после твоей неудачной ремарки, не бросало трубки со словами «а это не я» и тебе не пришлось бы накладывать швы телефону, чтобы не устраивало твоему комплексу неполноценности хэппи бёрздэй каждый божий день, чтобы не бояться, что карп, которого ты купила в бойфренды своей эй, сожрёт её? Ну как?
Я всё не решалась ответить на входящий вызов и сказать, что у меня билеты в один конец, что я наконец-то набралась смелости to go to uncertainty и завести себе своё первое осознанное неболезненное счастье без закидонов зарванных мальчишек, всегда знающих единственно правильный ответ.


(all rights reserved)

@музыка: Океан Ельзи Сосни

@темы: Оркестровая яма

02:37 

Just Jazz It.
Вымаранная душа. Девочка, вымаринованная в крепчайших сортах алкоголя и белых специй. Полая. И Бог дал ей шанс перелиться через край. Расфасовал ей мальчиков, что кровь попортят. Вырастят в ней опухоли. Остригут пшеничные волосы. Нальют уксуса в бокалы. Их целая королевская рать. А она – одинёшенька. Пешка. Но ей объявят и шах, и мат. В лицо выдохнут: «Кровохаркай, детка».
Пьянствовать его. Чарку за чаркой. Не думать о больной голове и сухости во рту на утро.
Любить – ты так решила. Как грязные, вышедшие из берегов, реки в сезон дождей. И вот побушуют твои стихии, оставят только убытки, а МЧС расхлёбывать будет. Сама водицы чистой захочешь – а всё – нет, закончились животворные реки, утекли. И будешь ты сидеть у пустого разбитого корыта посреди 40 градусной жары в глуши своего мирка и удивляться: ну, как же, как же?
А ты его спросила? Ты все эти свои любови спросила? Они же и без тебя все любимые, затисканные, все полки у них в трофеях, кубках, медалях. Тебе и на чердаке-то места не найдётся.
Откуда в ней это блядское тяготение к мальчикам-молодым-Богам? Все красивые, все шитые по одному кислородному лекалу, все отрешенные, все головоломки, кубики-рубики, все лекарство в шприце. Все не ей начертаны, на чужих скрижалях вышиты заглавными буквами. Все они – комки в горле: не прожевать, не проглотить. А трахея у неё не резиновая: вот-вот закупорится.
И дело ведь не в том, что они все красивые, все семена отборные, все арабика, перемолотая, на дне чашки кружевом. И красота – то у них особенная: у кого-то строчками на бумаге, у кого-то в микрофон речитативами, у кого-то в руках, в пальцах, что по струнам умело бегают, или картинами пишется, или жизнь твою стеклянными шариками из мешочка да по проспекту, под ноги, под машины.
Все они одного поля ягоды: соки сочные, на солнце зарумяненные чёлки, плечи худые, бледные. Ядовитые волчьи ягоды. И пахнут пряно, витиевато, и мутит тебя уже слегка, а всё пригоршни и пригоршни закидываешь в рот, и вот уже и язык и руки закрасились, и печёт, и волдыри по телу, и отравление.
А она как религиозный фанатик: только рада будет пеплом кружиться, фитилем, закопченным, по ним в церквях виться.
Им всем облеваться ею. Кричать вслед проклятья. Носить амулеты. Спасаться бегством. А ей ползти и молиться: «оглянитесь. руку подайте».
А им разбегаться врассыпную, как тараканы, когда она свет зеленый им включает. И грим их стекает под её софитами.
Ей всё кормиться с их рук, немытых после тех красивых правильных светлых девочек в плиссированных юбочках. И всё привкус этот на языке: тебе не той же тропкой, что им; что им до тебя?; куда тебе до них?
А как ей без вас?

Выпростать себя. Простынями постелить в холодные кровати. И надеяться: не проснусь, не проснусь. Самой 21 свечку в торт продевать: «С днём рождения, детка».
Травы душистые, пневматические взгляды; мальчик-татуировщик – в один памятный гербарий вклеить листы о вас.
Ну, сколько их было, этих мальчиков-цунами, мальчиков – несварений, мальчиков – забродившее - варенье? И каждый раз ты надеялась, что срастется, что что-то путное выйдет. Что совпадут числа и точки на всех рёбрах костяшек.
Но. Это застанет врасплох - катастрофа посреди летнего зноя, - чёрта с два ты успеешь опомниться. Это подомнёт тебя, вышибет пробки, пустит под откос поезда, собьет с ритма, вывернет наизнанку, ляжет чёрными крестиками в календарях. Перекроит – выбрось старые лекала. Когда это придёт – ты будешь не готова. Ты всё ещё будешь дышать другим. Но это заставит дышать тебя кислородом – зальёт в глотку, и тебе нужно будет не подавиться, не захлебнуться и попытаться не испортить всё.
Ты вновь поведёшься на эту ложь: он, конечно, тот самый, самый последний, которому ты нарожаешь восемь детей: восемь красот, восемь ваших высот, продолжений. И опять будет смысл карабкаться, ползти, плести паутины, прорастать, внедряться. И это опять будет не конец. Не конец до следующего раза, до новой истерики, новых сигарет в открытые окна, темных балконов, ломких, хрупких, изъеденных муравьями, балок.
Ты дашь ему новое имя. Ты выделишь ему нишу в переполненной электричке своего сердца. Ты найдёшь место – а для тебя не хватит.
Ты поведёшься, несмотря на все те партии позади, несмотря на все те yesterdays, все те you could be mine.
Ты можешь ползать на коленях перед иконами сколько угодно, сточить зубы и отполировать язык молитвами, ты будешь не единожды отрекаться от своего Бога, а потом клянчить у него, сжимать мокрыми ладонями петиции: дай, дай, дай.
Но это придёт внезапно. Мальчик – татуировщик запустит в тебя 111 щупалец, впрыснет под кожу инфекцию. Тебе не отмыться, не залепить рот скотчем, не прожевать.
У тебя будет один шанс. Наесться.
Это разотрёт стены города твоим позвоночником. Расщепит тебя на аминокислоты.
Харкай мечтой, детка.
Разряд. Тебя не отпустит. Не нагуглишь панацею.
Тебя на вилы посадят – тебе раем покажется – ещё попросишь.
Ты на его игле.
И умнее было бы располосовать его лицо внутри твоей головы. Порвать его на счастье. На белые флажки. Залить в его фляжки кислоты.
Но он раньше отравит себя синтетикой. Он же не заметит, как тебя накрывает одеялом, нет, скорее белой простынею, когда он улыбается. И как бирочку на большой палец вешает патологоанатом.
Он уйдёт. Как ты и предполагала. И опять можно кинуть на стол Богу отчёт.
О том, как ты удаляла из памяти файлы с вирусами, с червоточинами прошлого. Corrupted Love. Нажимала кнопку Reset.
- В который раз?
- В который раз.

Не станет этого блядского мальчика, что пережжёт всё внутри, обольёт перекисью – свернёт кровь – а тебе потом кровохаркать по нему жалкими пневмоническими абзацами; складывать в коробки, перевязывая лентой «fragile»; вытаскивать из шляпы сумасшедших кроликов. Но ты не Алиса.
Неужто так и играть роль «мне-никто-не-нужен», «сами-с-усами», сами устали уже. Вот так-то, Михалыч.
А потребность обниматься его руками, истатуированными, в одни ноты читаться, слитным текстом, шедевральными партитурами, будет множиться внутри. Ведь кислород углекислым становиться, если иначе.
И ты не будешь знать, как справиться с депрессией, зато депрессия будет знать, как справиться с тобой. Приуменьшить тебя ещё чуть-чуть и свести на нет. Умельчить, запростить, доконать, вытереть, затереть, упростить, выпотрошить, выщербить и далее по списку.

Что же ты, Бог, её всё гнёшь как бамбук. Бог, поверь, она не бамбук.
И ты будешь объяснять адвокатам Бога, что пусть с ним и шатко, стрёмно, по краю, но зато на всю мощность вывернув звук, сжав запястья, за руку – с моста, в грязную реку, но – счастливо, как в безмозглом детстве. А вы большие.
И пусть он – красив, а ты - damaged. И он – ветер, а ты – naive. А ты – в руки просишься, несёшь ему себя, запихиваешь в рот кусками именинного пирога, а он – сыт. А он – красив! А ты - ugly duckling. Но он - так и будет красив! А ты – нет, не станешь прекрасной Лебедь.
И ты проплачешься, откашляешь его, но порезы пусть остаются, эти шрамики под платьем. Вроде, так,- полоски, а на перемену погоды возьми да и заноет. И припомнят. А он - не вспомнит – дальше пойдёт.
А всё иначе мечтаться будет.
Ну, так и пусть.
Карябай себя, детка. Давай.
Сколько ещё имён до заветного Антона Мархеля?
И все – мыльные пузыри. Не те, что переливаются, floating on the air. А те, что лопнули.


А он – да. Он, пусть, думает, что она глупая, детская, зарванная. И лезет к нему в подрёберье, в это сладкое междуречье между его ключиц.
Она напишет ему красивые письма. Ну, знаешь, те, что складывают аккуратной стопкой и перевязывают лентой.
Она почти профессионал в этом. И если он может рассказать всё о татуировочных машинках: все эти винтики, шестерёнки, иголки - она точно так же разберёт письма на слова, расклеит по буквам, разложит на звуки. В письмах ведь как в любом механизме: либо отлажено, либо нет. И если нет веры в то, что пишешь – не получиться: те самые шестерёнки будут истирать друг друга, клацать, царапать – и всё встанет. Рисунка не получиться. На том конце провода не ответят. И по проводам пустят чужой ток.
И он будет молчать. Как раньше. Как было задумано еще не им. В тот прошлый раз, что оставил за собой шлейф выжженных лесных акров.
Ведь суть в том, что всё равно, всё равно, как бы чертовски красивы не были эти письма и строчки в них, и каждая буковка, выстраданная, выструганная, выведенная, - все эти письма сложат стопочкой, перевяжут ленточкой, но в итоге, детка, их спрячут в ящик стола.
И, может быть, в редкие дни их вынут, дадут бумаге просохнуть, продышаться, смахнут пыль с пожелтевших листов.
А соль тех писем была в том, чтобы в альбомы или, ну, знаешь, даже в рамки по дому развесить. И утром, когда уже невыносимых лет 35 вы утром просыпаетесь вместе, идя из спальни в кухню, зацепиться за эти письма на стенах и знать – не зря.
Не не зря она их писала. Не не зря он их получил. Не не зря они их тут поразвешивали.
А просто – не зря.
И 21 грамм тех писем внутривенно впрыснет себе. Чтобы точно. Чтобы наверняка. Чтобы не откачали.
Он, несомненно, спасётся бегством. Она, несомненно, умножит им выбоину в душе.
И какой-нибудь задуманной осенью он на неё дыхнёт, и полетит она по ветру парашютиками переспелых одуванчиков, в почтовые ящики селиться.

(all rights reserved)

@музыка: Tom Waits There's only Alice

@темы: Оркестровая яма, Мархель

07:55 

Just Jazz It.
Я люблю акварель больше, чем масло. Гуашь - в зависимости от настроения.
И, о ради Бога, перестань ставить кучу восклицательных знаков, точек и смайлов, сука тупая. Ты же мальчик в конце концов.
Разберись со своей пунктуацией.

@музыка: Echo is ur love Turn it off

@темы: Оркестровая яма

07:41 

Just Jazz It.
я и моё дурацкое "я тоже".

@музыка: Ugly Duckling It never mattered

@темы: Оркестровая яма

no maritni - no party

главная